Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Кто из уфимцев истории ценен?..

Без памяти нет совести, утверждал академик Дмитрий Лихачев, поясняя это тем, что беспамятный человек отличается неблагодарностью, безответственностью, следовательно, он не способен на добрые, бескорыстные поступки. Вот почему, говорил великий ученый, так важно воспитываться в моральном климате памяти: семейной, народной, культурной.

До сих пор должным образом не увековечена память основателя нашего города воеводы Нагого, участника Отечественной войны 1812 года генерал-лейтенанта Евграфа Гладышева, художника Михаила Нестерова, археолога Петра Ищерикова и других соотечественников, внесших существенных вклад в становление и развитие Уфы. В то же время у нас стоят памятники личностям, вклад которых в отечественную историю сегодня подвергается серьезной переоценке. Например, революционер Иван Якутов, чье имя носит детский парк, а по нынешним меркам не кто иной, как террорист-бомбист.
Кого из Нагих следует возвеличить? Как известно, пальму первенства оспаривают Михаил Александрович, периодически возглавлявший Уфимское воеводство с 1586 по 1602 год, и Иван Григорьевич, которому приписывают основание острога на месте нынешнего монумента Дружбы в 1574 году. Внести ясность мы попросили одного из организаторов "Русского марша", прошедшего в Уфе в День народного единства, ассистента кафедры "Политология" БашГУ Евгения Беляева.
- Речь должна идти в первую очередь о 1574 годе, - говорит Евгений Александрович. - Все-таки с этой датой связана история первого храма Уфы - Троицкой церкви, впоследствии превратившейся в главную православную святыню нашего города - Смоленский кафедральный собор, варварски разрушенный, к сожалению, в советское время. Кроме того 1574 год нашел отражение в гербе Оренбургского казачьего войска, ведущего свое летосчисление от уфимских городовых казаков. Это также нельзя не учитывать.
Как известно, в 1586 году поселению на месте впадения Сутолоки в Белую был придан статус города. Таким образом, прибывший в Уфу на воеводство Михаил Нагой стал первым официальным "мэром" нашего города, но он, разумеется, не был его основателем. А раз так, следует придерживаться точки зрения первого уфимского историка Петра Рычкова, который в своей книге "Топография Оренбургская" со ссылкой на "достоверные источники" написал, что Уфа была основана в 1574 году воеводой Иваном Нагим.
По справедливому мнению политолога, наш город - практически единственный среди российских мегаполисов, в котором до сих пор нет памятника его основателю. Вряд ли это способствует созданию положительного имиджа столицы республики, скорее - наоборот, считает Евгений Беляев.
История не донесла до нас облик Ивана Нагого, поэтому образ основателя Уфы может быть только собирательным. В принципе, это допустимо, если учесть, что памятник основателю Москвы князю Юрию Долгорукому также не лепился с натуры, как и самая крупная конная статуя в Европе - памятник Салавату Юлаеву в Уфе. Или же можно согласиться с мнением заведующей отделом истории края Национального музея РБ Веры Макаровой, предлагающей сделать композицию в честь создателей города групповой.
В таком случае нашлось бы место не только историческим личностям, внесшим лепту в его зарождение, - дворянину Ивану Артемьеву, выбиравшему место под строительство, обоим Нагим, посольскому дьяку Афанасию Власьеву, упорядочившему уездное и городское правление, и тем, кто непосредственно возводил Уфу: стрельцам, казакам и башкирам, считает Вера Николаевна. Есть данные, что представители местных башкирских племен не только подсказали удобное место для крепости-острога, но и отчасти финансировали само строительство.
Вопрос о памятнике генерал-лейтенанту Евграфу Гладышеву я адресовал старшему научному сотруднику Центра гуманитарных исследований Российского института стратегических исследований Рамилю Рахимову, авторитетному специалисту по теме Отечественной войны 1812 года. Напомню, в нашей газете Рамиль Насибуллович неоднократно выступал как бессменный руководитель военно-исторического клуба "Уфимский пехотный полк", ежегодно участвующего в военно-исторической реконструкции "День Бородина".
Так вот, по мнению ученого, Евграф Гладышев вряд ли нуждается в увековечивании, так как могила генерала покоится на территории Богородско-Уфимского храма Калининского района Уфы и имеет надлежащий уход. А для военной истории нашего края более значимо, считает он, имя генерал-майора Ивана Денисовича Цыбульского, шефа Уфимского пехотного полка и героя Отечественной войны 1812 года. Именно это имя тесно связано с героической контратакой уфимских пехотинцев на батарее Раевского во время Бородинского сражения.
История не донесла до нас портрета Ивана Денисовича, хотя этот человек, ставший генералом в 29 лет, безусловно, его заслуживал - как известно, портреты русских генералов эпохи наполеоновских войн украшают стены Военной галереи Зимнего дворца Санкт-Петербурга.
И еще. Мы уже писали о том, что в мае этого года уфимским краеведом Владимиром Агте была совершена поездка в местечко Осечно Тверской области, где на погосте старинного Троицкого храма была обнаружена могила генерала Цыбульского. Было бы очень символично, если бы под основание памятника генералу в Уфе была заложена капсула с землей, взятой с захоронения в Тверской области.
Что же касается памятника художнику Михаилу Нестерову, то этот вопрос можно смело "снимать с повестки дня". Да, памятника Михаилу Васильевичу пока нет, но он появится в ближайшее время, заверила меня заместитель директора Башкирского государственного художественного музея имени М.В.Нестерова Светлана Игнатенко. Как известно, к 150-летию со дня рождения прославленного живописца в нашем городе был разбит сквер его имени, и многие ожидали, что именно в нем появится скульптурное изображение художника. Но сотрудники музея настояли, чтобы памятник был установлен во дворе БГХМ, ибо только в этом случае за ним будет надлежащий уход. Как известно, в настоящее время идет реконструкция музейного комплекса - возводится пристрой к старинному особняку. По окончании этих работ будет объявлен конкурс на памятник живописцу. Что же касается сквера, то там вполне уместен бюст Михаила Нестерова, а может быть, даже целая галерея бюстов видных художников, так или иначе связанных с нашим краем: Давида Бурлюка, Александра Тюлькина, Бориса Домашникова и других - полагает Светлана Владиславовна.
...Прогуливаясь в последние дни осени по скверу имени В.И.Ленина, я обратил внимание на то, что глаза первого главы советского государства как-то странно выглядят - как будто их нет. Подойдя поближе, обнаружил, что они закрашены чем-то черным - то ли фломастером, то ли краской, создается эффект проваленных глазниц. Увы, это результат вандализма, уважаемые читатели...
Соглашусь со Светланой Игнатенко: да, недостаточно ограничиться установлением памятника, нужно еще позаботиться о надлежащем уходе за ним. Только в этом случае монументальное сооружение будет украшением нашей столицы.
Сергей ШУШПАНОВ.
P.S. А что вы думаете, читатель, о поднятой нами теме? Предлагаю активно включиться в её обсуждение. Интересные мнения будут опубликованы.


Уфимский художественный музей: проблемы и судьбы. Продолжение

*  *  *

Совершенно особую роль в истории музея сыграла Людмила Васильевна Казанская (1905–1989). Дело в том, что в художественной жизни Уфы, в кругу местной интеллигенции с середины 1930-х годов и долгое время после этого она являлась единственным искусствоведом – историком искусства, специалистом в области музейного дела. Она же – первый хранитель фондов музея, заложившая в нем основы профессионального подхода к систематизации, учету, документации музейных произведений. Всю эту обширную работу в музее она выполняла наряду с активной просветительской и педагогической деятельностью: увлекательно проводила экскурсии и читала лекции, готовила материалы о событиях в жизни музея для газетных изданий тех лет. Словом, единственному тогда в штате музея научному сотруднику все приходилось делать самой и брать на себя ответственность за все.

Людмила Васильевна, в девичестве Пономарева, родилась в семье служащих. По семейному преданию, родословная уфимских Пономаревых восходит к некой очень богатой швейцарской особе по фамилии Гарднер (вспомним, что в ХVIII в. в Петербурге заработал Первый императорский фарфоровый завод Гарднера). Мужскую линию уфимских Пономаревых большей частью составляли горнозаводские инженеры, получившие блестящее образование в столичных университетах и в стенах знаменитого Горного института в Петербурге. Просвещенные светские люди – среди их потомков были учителя, ученые, врачи, художники, актеры.

Людмила получила классическое, столичное образование. Профессию выбрала не случайно. Когда в 1920 г. в Уфе открылся художественный музей, она, тогда еще школьницей, выпускницей уфимской 1-й советской школы (бывшей Мариинской гимназии), мечтала в будущем там работать. В 1930 г. поступила на отделение языкознания, материальной культуры и искусствознания исторического факультета Ленинградского государственного университета. Ослепительно молодой, красивой, полной энергии, крепких знаний в своей профессии в 1937 г. начала она работать в художественном музее.

Замуж вышла за Евгения Алексеевича Казанского, увлеченного математикой, астрономией. Уфимец, он тоже учился в Ленинграде, в знаменитом Педагогическом институте имени Герцена. Все было для молодых людей в этом городе романтично и ново. Общие интересы влекли их в залы Эрмитажа, Русского музея, где они впервые знакомились с произведениями выдающихся мастеров. Само величие города, еще недавно называвшегося Петроградом, было наполнено поэзией, приподнятостью и возвышенностью духа. «…Разлучение наше мнимо: я с тобою неразлучима, тень моя на стенах твоих, отраженье мое в каналах, звук шагов в Эрмитажных залах, где со мною мой друг бродил…» – звучат в памяти строфы из «Поэмы без героя» А. Ахматовой.

Интересно, что по материнской линии Евгений принадлежал к известному роду Кутузовых. Его матушка Серафима Николаевна, в девичестве Кутузова, получила воспитание в Петербурге, в знаменитом Институте благородных девиц.

В провинциальной Уфе, далекой от просвещенных центров, может быть потому и сохранившей отдельные черты патриархальности, в таких семьях крылся золотой человеческий ресурс – твердая приверженность понятиям благородства и чести. Еще в первые советские десятилетия этот незримый ресурс оставался значимым и ценился, проявляясь в личных, семейных и общественных отношениях, несмотря на начавшиеся в 1920–1930 гг. повальные репрессии, считай – лучших людей, особенно в среде интеллигенции. Он, этот ресурс, еще и сейчас слегка узнается, проявляет свою социальную и интеллектуальную значимость в лице отдельных личностей среди уфимцев.

В те годы в стране шло становление первого поколения молодой советской интеллигенции. Супруги Казанские, усердно осваивая премудрости своих будущих профессий, были абсолютно убеждены в правильности выбора жизненного пути. В тот период в среде интеллигентной прослойки в крупных центрах научной и художественной жизни страны – в Москве и Ленинграде – активно формировалась отечественная, советская школа искусствознания, которая рассматривалась тогда прежде всего как сфера исследовательской деятельности. Считалось, что только на основе доскональной изученности материала может строиться другой этап работы – популяризация искусства. Талантливо и добросовестно проявившие себя в исследовательской работе, подтвердив свой профессионализм, чаще всего защитой диссертаций, став компетентными в какой-либо области творчества, допускались к популяризации искусства в широких народных массах. То есть среди пишущих искусствоведов серьезно воспитывалась необходимость сначала специализации в той или иной области искусства. Только затем, издав солидные труды монографического характера, они обретали, например, в музее статус старшего научного сотрудника, становились профессорами вузов, исследовательских центров со своими специализированными учеными советами, на которых рукописи будущих изданий прежде обсуждались, и затем их рекомендовали в печать. Многоступенчатый, иерархический принцип становления искусствоведа-исследователя через научную деятельность и поныне соблюдается в солидных музейных центрах.

Когда в конце 30-х годов в музей пришла работать Л. В. Казанская, в местной художественной жизни, в Уфе и на Урале, искусствоведение было редкой профессией. Специалистов такого рода здесь не готовят и сейчас. О серьезных исследовательских изысканиях приходится говорить с натяжкой, как нет и сейчас в Башкирском книжном издательстве отдела, специализирующегося на издании книг искусствоведческого и культурологического характера. Искусствознание – научная дисциплина, родственная и близкая к философии, широко развивается во всем цивилизованном мире. Но с большим трудом оно приживается в Уфе.

Если взглянуть на проблемы искусствоведения и музееведения со строгих профессиональных позиций, то можно представить и, главное, оценить, какое тогда, еще в 30-х годах, в предвоенное время, имело значение для Уфы и художественного музея обретение в лице Л. В. Казанской искусствоведа – специалиста, всецело преданного музейному делу. Важно, что это было именно тогда, в начале формирования в Уфе цивилизованной художественной жизни, развития местного изобразительного искусства и в процессе становления самого художественного музея.

Людмила Казанская, став хранителем музейных ценностей, по молодости и неопытности еще не представляла, какой тяжкий груз лег теперь на ее хрупкие женские плечи. Происходило это в те самые страшные расстрельные тридцатые годы, когда Уфа стала пересыльным пунктом репрессированных, отправляемых дальше, через Урал в Сибирь. Так в Уфе оказался замечательный киевский искусствовед Ф. Л. Эрнст, которому было разрешено некоторое время поработать в Уфимском художественном музее. Он успел за это время при содействии Л. В. Казанской углубиться в нестеровскую коллекцию в музее и проанализировать ее, сделав доклад для ученого совета Третьяковской галереи. Текст исследования в архиве музея не сохранился, но, возможно, поиски в архиве Третьяковки могли бы увенчаться успехом.

Грянула Великая Отечественная война. В 1942 г. в Уфу эвакуировали экспонаты нескольких украинских музеев и огромную коллекцию Киевского музея изобразительных искусств, в которой были шедевры древнерусской, украинской и русской живописи, западноевропейского искусства. «Привезли, сложили ящики с произведениями во дворе музея, закрыв чем смогли, и оставили под открытым небом и под ответственность хранителя музея», – рассказывала как-то Людмила Васильевна автору данной публикации. Ящики с картинами потом, конечно, занесли, взгромоздив в залах музея и сократив его экспозицию до двух залов. Собственные же ценности теснились в одной комнате хранилища, прямо под полом которого, в подвале, находилась кочегарка.

Рассказывали, что в годы войны по залам Уфимского музея бродили знаменитости: Александр Довженко, Любовь Орлова, Дмитрий Шостакович, Андрей Платонов, Евгений Симонов. Об этой поре своей уфимской жизни не раз вспоминали и рассказывали, сообщали мне в письмах эвакуированные ленинградские архитекторы и художники – Д. И. Сметанников, А. И. Лапиров, Л. К. Богомолец. А знакомство с А. Э. Тюлькиным, с его живописью стало для них настоящим открытием. Ленинградцы тогда и открыли его живопись, были инициаторами организации его первой персональной выставки в залах Уфимского музея в 1943 г., а затем, в августе сорок пятого, – в Москве. Еще через 17 лет, в 1962-м, они добились организации выставки его работ в залах Русского музея.

Работая в музее, Казанская смогла заложить основы, фундамент профессионального отношения и подхода к научной систематизации и хранению художественных ценностей, несмотря на отсутствие надлежащих помещений, следовательно, и условий для осуществления. По правилам музейного хранения произведения в запасниках должны размещаться отдельно, по видам искусства: графика, скульптура, живопись. В нашем музее из-за отсутствия соответствующих площадей до сих пор все сосредоточено в одном помещении.

Музеи несут ответственность за сохранность художественных ценностей, предметов искусства. При этом осуществляется еще и другая, не менее важная функция: через произведения искусства сохраняется художественно-эстетическая память, множественность ее проявлений и свойств в творческом процессе. Так что хранитель музея осуществляет сохранность материальных и духовных ценностей в их целостности, в единстве. Хранитель фондов – ключевая фигура в деятельности музея. За годы работы Л. В. Казанской, с 1937 по 1960 год, в музее сменилось тринадцать директоров, понятно, что в музее они не засиживались.

Но что делать хранителю музея, когда на его стол ложится циркуляр-распоряжение от вышестоящих инстанций «во исполнение» такого вот содержания: списать работы такого-то автора в связи с их идеологическим несоответствием «основному методу советского искусства – методу социалистического реализма». Подобного содержания бумага поступила к хранителю музея в 1952 г. в отношении полотен А. Э. Тюлькина – основателя уфимской школы живописи. «Я не спешила выполнять такое чудовищное распоряжение и тихо отложила бумагу в ящик письменного стола. В 1953 г. умирает Сталин, и через некоторое время приходит другое распоряжение, в котором сообщается, что ранее отправленное адресату письмо по поводу работ художника А. Э. Тюлькина считать недействительным», – рассказывала она.

Или примерно в это же время в музей поступило другое распоряжение: изъять из музейного библиотечного фонда рукописные и печатные книги церковного содержания. Заведующая библиотекой Г. Ш. Сафарова тихо, тоже в приватной беседе, рассказывала: «Пришли, отсортировали книги, составили список на их списание». Но кто мог решиться на их уничтожение? В потолке библиотечного помещения был едва заметный люк с выходом на чердак. Туда и закинули изъятые книги, где они пролежали некоторое время. А дальше исчезли неведомо куда и как. Все эти, может быть, и другие формы проявления варварства, происходившие в стенах маленького провинциального музея, были пережиты стойко и молча, все из страха происходило совершенно секретно. «И справедливое, законное присвоение музею имени М. В. Нестерова состоялось не так-то просто, как теперь это кажется. Вместе с Союзом художников музею пришлось долго выхаживать, вести нудную переписку с Москвой и местным министерством, чтобы, наконец, добиться официального разрешения музею именоваться Нестеровским», – рассказывала она.

Людмила Васильевна работала так, что у нее, кажется, не было явной грани между музейной и личной жизнью. Жила она в маленькой квартирке в том самом двухэтажном кирпичном строении, что во дворе музея. От крыльца музея до ее порога – всего несколько шагов. После рабочего дня, наспех управившись с домашними делами, она еще часа на два уходила в музей. В тишине, когда никто и ничто не мешает работе и молчит телефон, она сосредоточенно сидела над бумагами: отвечала на запросы и письма, составляла отчеты, всевозможные справки и т. д. Иногда выкраивала время, чтобы поработать в выходные и праздничные дни. Со школьных лет мне запомнилось, как в вечерних сумерках и темноте музейного двора светилось одно-единственное окошко: тетя Люся работает.

Надо и пора признаться читателю, что я была в родственных отношениях с Людмилой Васильевной. Живя в Черниковке, я рано, еще школьницей, начала посещать музей. Ехала в Уфу на трамвае через поля, сады и огороды на трамвае – там, где теперь вырос проспект Октября. После школы я работала в музее, где с помощью Людмилы Васильевны, под ее наблюдением и при ее наставничестве стала усиленно заниматься освоением программы, прежде всего того, что касается истории русского и советского искусства.

Помню первую книгу, что она назвала и передала мне из музейной библиотеки, – «Давние дни» М. В. Нестерова 1941 г. издания. Более всего меня тогда покорила задушевность, доверительная интонация в разговоре автора с читателем. Так в моей жизни тихо произошло жизненно важное событие, во многом определившее дальнейшую мою судьбу. Уже много позже я осознала, что это было нечто вроде священного акта посвящения в мою будущую профессию.

Л. В. Казанская всегда оставалась глубоко порядочным человеком и очень доброжелательным. Внутренняя культура и достоинство Людмилы Васильевны (а хранитель по должности является руководящей личностью в коллективе музея) благотворно влияли на отношения с коллегами: и в страшные 30-е годы, и в холодные и голодные военные, и в послевоенные годы. Благодаря своему сдержанному характеру она никогда не вступала в конфликты. Достоинство и честь были для нее на первом месте.

«Как обожали ее ученики в училище искусств, где она вела в 1947–1949 гг. курс “Истории искусств”. Ее обаяние, скромность были под стать музейной редкости», – вспоминала в письмах к родным ее дочь Ариадна. Талантливая драматическая актриса Ариадна Казанская была в Уфе в 50-е годы заметной актрисой в труппе Русского драматического театра. Вспоминается, как однажды в спектакле «Не было ни гроша, да вдруг алтын» Н. А. Островского она играла в паре со знаменитым тогда киноартистом П. Кадочниковым.

С нежностью вспоминала Людмилу Васильевну ее приемная дочь Галина Николаевна Лекинина. Галя, Галка – моя близкая подруга в школьные годы. Ее пятилетнюю, внезапно осиротевшую, Людмила Васильевна взяла прямо из больницы по совету сестры Маргариты, работавшей там врачом. Причем Евгений Алексеевич был в то время в отъезде, в командировке. «Приехал, а ему с порога: а у нас без тебя девочка родилась! Маленькая Галя, худющая, бледная, с большущими глазами», – вспоминала Маргарита Васильевна. «Меня любили так же, как и родную дочь Радочку, – часто рассказывала Галя. – А маму, мне кажется, любили все: добрая, мягкая, тактичная, чуткая. Она всегда была в окружении людей. В трудных ситуациях к ней многие приходили за советом. Вокруг нее всегда были молодые художники. А отношения между мамой и папой могли бы быть эталоном». Теперь уже все, о ком я здесь говорю, ушли в мир иной. И вновь вспоминаются ахматовские строфы: «И не с кем плакать, не с кем вспоминать».

Л. В. Казанская проработала в музее до самой пенсии. Ее многолетняя и безупречная работа была отмечена несколькими грамотами. Почетным званием – тоже. В те годы беспартийный искусствовед – музейный сотрудник (он считался идеологическим работником) для партийного руководства никакой заметной ценности не представлял. Не осталось ее публикаций? Но в 1940–1950-е годы даже думать о них в провинциальной прессе не имело смысла. Были небольшие материалы информационного характера в периодике. Их поисками теперь надо заняться специально.

Несколько лет Л. В. Казанская трудилась над большой работой, посвященной как раз вопросам истории становления живописи в Уфе. Но беспартийному искусствоведу продвигать невостребованную работу в печать, надеяться на ее публикацию возможности тогда не было. И перед смертью, по рассказу ее внучки Милочки Конинг, рукопись и весь свой архив Людмила Васильевна уничтожила, сожгла. Это она, Конинг, предоставила к данной публикации фотографии из сохранившегося семейного альбома, за что приношу ей свою огромную признательность и благодарность.

В этой статье обозначены лишь некоторые проблемы в истории развития Уфимского художественного музея, лишь только некоторые штрихи к портрету, к личности Л. В. Казанской. Ее имя до сих пор остается полузабытым. Возможно, эти штрихи пригодятся в будущем, когда местные искусствоведы возьмутся за написание истории изобразительного искусства республики, как и истории Башкирского государственного художественного музея имени М. В. Нестерова.

Альмира Янбухтина

Источник

Уфимский художественный музей: проблемы и судьбы

В этом году художественный мир отмечает 150-летие со дня рождения выдающегося русского художника Михаила Васильевича Нестерова – уроженца уфимского края. Мысленные взоры многих сегодня обращены к его творчеству, подвижничеству в искусстве, к его детищу – Уфимскому художественному музею. М. В. Нестеров долго вынашивал идею передачи в дар родному городу собрания произведений искусства, куда вошли его собственные работы, преимущественно самого раннего периода, а также художников – его современников, близких к кругу его творческого общения, – В. Сурикова, И. Репина, Н. Рериха и др. Таким образом, М. В. Нестеров подал пример бескорыстного служения делу развития культуры, искусства, просвещенности в Уфе. Он совершил столь благородный поступок из чувства гражданственности, любви к своей родине, к городу, горячо любимому с детства.

В России на рубеже ХIХ–ХХ вв. в крупных городах страны заметно оживилась культурная и художественная жизнь: появлялись новые учебные заведения, в том числе и художественные, активно формировались коллекции произведений искусства, открывались музеи. Вслед за Третьяковкой в Москве появились художественные музеи в Казани, Нижнем Новгороде, Астрахани. В Саратове такой музей открылся еще в 1885 г. усилиями художника А. П. Боголюбова – внука А. Н. Радищева. Подобной же целью задался М. В. Нестеров, содействуя организации художественного музея в Уфе.

Дар, предназначенный Нестеровым для Уфы, запакованный в ящики, шесть лет пролежал в Москве, словно и не востребованный. Поначалу подходящего здания для будущего музея в городе не нашлось, а новое строить не спешили. Крепкая российская чиновничья бюрократия и сто лет назад была в точности такой же, как и сейчас, слабо расположенной к рассмотрению вопросов из сферы культуры, особенно искусства. К тому же в 1914 г. началась Первая мировая война, затем разыгралась стихия революционных событий, и тогда было уже не до музея.

Лишь в 1919 году И. Е. Бондаренко, поверенный Нестерова в его делах по организации музея в Уфе, архитектор, организовал доставку коллекции в Уфу. Он и был первые два года директором музея. Затянувшийся вопрос со зданием для музея большевики решили быстро и просто: высмотрели в городе небольшой купеческий особняк, построенный лесопромышленником М. А. Лаптевым, и национализировали его. Заодно ликвидировали и самого владельца здания.
0_1b25e_f6b1c8e1_XL
Дом купца Лаптева

В основе замысла Нестерова лежала прекрасная идея – создание в центре развивающейся Уфы художественного музея – храма искусств. Но на деле обернулось иначе – храм на крови. Несложно представить, как тяжело Нестеров пережил эту жестокость. Трагическое начало в истории Уфимского музея оказалось роковым. Долго, девяносто с лишним лет, музей все еще находится под давлением то ли страха, то ли безразличия чиновников, влиятельных людей и, наконец, самих граждан. Со времени реабилитации М. А. Лаптева прошло уже 18 лет. Почти девяносто лет музей живет и развивается в здании, им построенном. По справедливости на здании музея должна быть установлена и мемориальная доска с указанием автора проекта и имени его владельца.

За короткое время Бондаренко сумел приспособить помещение для музейных целей и активно взялся за пополнение коллекции, обращаясь за помощью к столичным музейным фондам, к частным коллекционерам и т. д. В 1922 г. Уфа становится столицей Башкирии. Новый статус города обязывал претендовать на роль не только политического, экономического, но и национального художественного центра республики. При торжественном открытии музея в январе 1920 г. его в духе того времени назвали «Пролетарским имени Октябрьской революции». Уже тогда новая советская власть идею М. В. Нестерова проигнорировала, несмотря на его признанность в искусстве страны, на проявленный им широкий жест – невиданную до сего времени в крае благотворительность в пользу города. В атеистическом угаре его сочли религиозным художником – богомазом, стало быть, неугодным для советской идеологии.

73542805_varfolomey

Только в 1954 г., после смерти Сталина, в результате долгих ходатайств, настойчивой и длительной переписки с центром музею присвоено имя его основателя. Позже музей становится республиканским, затем получает статус Башкирского государственного художественного музея имени М. В. Нестерова.

Теперь, вслед за исторической преамбулой, необходимо коротко сказать о самом музее, его проблемах в свете сегодняшнего дня. Да, это наш маленький Лувр, Эрмитаж – сокровищница русского и башкирского искусства! Такое определение музея не казалось бы столь пафосным, если бы его пространство, его экспозиционные площади, помещения, предназначенные для хранения фондов и других служебных целей, совершенно необходимых для музея, были бы более вместительными, приспособленными для музейной деятельности, чем ныне существующие. Об этом еще в первые годы существования музея писалось в местных газетах, об этом настойчиво и регулярно говорили почти все работавшие друг за другом директора музея в своих отчетах. С этим же обращаются сегодня к отцам города и республики искусствоведы-музейщики, художники, представители творческой интеллигенции Уфы.

Художественное собрание музея из года в год пополняется, а площади остаются прежними. Теперь богатейшие музейные ценности более чем на девяносто процентов скрыты от зрителей. К тому же следует добавить, что такое хранилище решительно не соответствует требованиям, предъявляемым хранению художественных ценностей. Научный сотрудник Третьяковской галереи Л. Мерц – членкор Российской Академии художеств, человек весьма авторитетный в сфере искусства и музейной деятельности, посетив Уфу летом 2011 г. и ознакомившись с состоянием художественного музея, сделала заключение: «Полотна хранятся в условиях чудовищной тесноты без соответствующего оборудования и с нарушениями технологии хранения. Удивительно и обидно, что такая небедная республика до сих пор не имеет достойного музейного комплекса».

Скудные условия, в которых существует музей им. М. В. Нестерова, не позволяют развернуть достойную экспозицию, раскрыть всю картину истории развития башкирского изобразительного искусства. Только при научно достоверном, правдивом представлении художественного материала (авторов: кто есть кто?) можно осмыслить значение и роль живописи в динамично развивающемся изобразительном искусстве истории республики, в истории отечественной художественной культуры в целом.

Художественный музей в его сегодняшнем состоянии не может соответствовать статусу столичного музея. Он действительно слишком мал. И территория – пространство вокруг музея – надлежащим образом не организована ни функционально, ни эстетически. В современном понимании сути музейного пространства оно должно нести в себе целостный комплексный характер – с соответствующей инфраструктурой, органично и конструктивно связанной с системой уфимского градообразования. В ныне существующем здании – памятнике архитектуры – может разместиться разве что только нестеровское собрание и лучшая часть коллекции русского классического искусства, включая древнерусское. Здесь эти произведения действительно воспринимаются органично, в едином художественном контексте и стиле с внутренним, интерьерным пространством музейных залов.

Что касается самого башкирского изобразительного искусства, то для полноценной экспозиции оно нуждается в отдельных залах. В будущем все равно предстоит это осуществить, раскрыв в историческом соответствии все виды искусства, характерные для республики: от традиционно-пластического фольклора в народном декоративном творчестве до многообразия жанров и форм в изобразительном искусстве. Только тогда музей станет по-настоящему солидным, действенным и заметным явлением в городе, заняв достойное место в его структуре.

Музей имени М. В. Нестерова является учреждением государственным. Из бюджета республики израсходовано немало средств на приобретение произведений искусства – художественных ценностей исторического значения. Стало быть, они должны экспонироваться и храниться надежно, в надлежащих условиях.

На деле сложилось иначе. Ни до революции, ни в советское, ни в постсоветское время не было построено достойное здание музея. Драматизм, сложившийся на начальном этапе истории музея, ныне воспринимается фатальным, роковым. Он отразился на всей его жизни, в разных аспектах, на всем протяжении истории музея, вплоть до сегодняшнего дня, несмотря на все достижения и успехи в его деятельности, которые свершались на чистом энтузиазме, что называется, не благодаря, а вопреки.

Обращаясь к страницам музейной истории, следует особо подчеркнуть следующее: наряду с художественными ценностями ее составляли и многие интересные личности, так или иначе причастные к деятельности музея в разные годы. Их жизни и судьбы являются органической, неотъемлемой частью музейной истории. Человеческий фактор может быть для неопытного глаза внешне и незрим, но для осведомленного человека он чрезвычайно велик.

Этот важнейший фактор частично рассмотрен в материалах музея, опубликованных в юбилейных «Сообщениях БГХМ им. М. В. Нестерова» (2001), где приведено много подробной информации о музее, более полусотни фотографий с сюжетами из его жизни, с портретами его сотрудников. Но, к сожалению, отражен в основном материал за последние двадцать лет. Лишь на единичных фотографиях – портреты М. Нестерова и Ю. Блюменталя, И. Бондаренко, и только на одном-единственном снимке – групповая фотография сотрудников музея 1940 г., на котором можно разглядеть некоторые лица из давно минувших дней. В самом центре снимка – Л. Казанская и Ф. Эрнст – первопроходцы в практическом и научном становлении музейного дела в Уфе в 1930–1940 гг.

В первые послереволюционные годы личностям, начинающим формирование художественного музея на периферии, было труднее всего. И все же они заложили фундамент, на который могли опереться их преемники. Ныне исследователям важно представить последовательность событий, происходящих в становлении музея в сложных, почти экстремальных условиях. Справедливо, объективно, честно представить историю так, как она складывалась в действительности; опираясь на документы, раскрыть всю картину в становлении и развитии музея, не утратив ни единого звена в целостности цепи ее развития.

Подлинно исторический взгляд в изучении искусства вырабатывается в результате длительных, кропотливых изысканий, в работе с документами, архивными материалами, первоисточниками. Только правдиво написанная история необходима читателю. Смысл, идея правды и ее надежность – важнее всего. Сотрудники музея прежних поколений ушли в прошлое, их имена, их лица забываются. «И не с кем плакать, не с кем вспоминать…» Но эти лица все еще живут в памяти. Теперь уже в памяти очень немногих – людей самого старшего поколения, и надо успеть их запечатлеть. О них хочется вспомнить, сказать хотя бы немногое. Например, Жозефина Иосифовна Шарая – худенькая старушка, француженка, всегда в несколько замысловатой и старенькой шляпке, тихая, незаметная. Шепотом говорили, что она из репрессированных, высланных в тридцатые годы из Ленинграда. В 1944–1953 гг. Шарая заведовала музейной библиотекой. Только потом, в годы студенчества в Северной столице, я узнала, что она – признанный авторитет в изучении истории европейского костюма, оставившая нам свои исследования – монографии, книги, учебники. Работая в Уфимском музее, она почти десять лет прожила с дочерью и внуком в кирпичном строении во дворе музея, в крохотной узкой комнатке, «где было сложно даже протиснуться к столу у окошка», вспоминает художник Михаил Алексеевич Назаров. Он тоже некоторое время в конце 1950-х работал в музее в должности экскурсовода и тоже жил в этом доме. Михаил Алексеевич – великолепный рассказчик, обладающий на редкость удивительной памятью, в которой наряду с целостным представлением сохранились немыслимые мелочи, детали, штрихи из истории музея и художественной жизни Уфы 1940–1950 гг.

Известно, что солидная музейная коллекция, ее характер и качество, даже ее жизнь, сложившиеся на протяжении длительного исторического периода, тесно связаны с сотрудниками, которые любили свою работу, собирали произведения, хранили, изучали и передавали эти ценности другим. И данная статья, тяготеющая к мемуарному жанру, написана автором исходя из того же неугасающего интереса и любви к музейному делу. Несколько лет, проработанных мною в музее в конце пятидесятых экскурсоводом, затем научным сотрудником (1966–1969), как и отмечено в вышесказанных «Сообщениях…», оставили след в моем характере и во всей дальнейшей работе. Они отразились в многочисленных публикациях, систематизированных в 2000 г. в «Библиографическом указателе».

С тех пор многое осталось, живет, роится в памяти. И не дает покоя. Перед глазами возникают потрясающие «кадры», некогда рассказанные мне очевидцами из жизни музея военных лет. Например, А. Э. Тюлькиным, В. С. Сыромятниковым, с которыми некоторое время, в годы жизни в Ленинграде и Москве, я была в переписке. И лица, лица, лица… В тишине музейных залов – неслышная жизнь. Словно время остановилось. Замерло. 

Продолжение следует